Начало жаркого дня. Пригородный автобус, густо пыля, со скрипом затормозил у остановки на шоссе. Вышла здесь всего одна пассажирка – дородная и пышная, даже весьма полная, но внешне хорошо сложенная дама с длинными, почти по пояс, волнистыми тёмно-каштановыми волосами, в просторном цветастом сарафане, и с объёмистой сумкой-тележкой.

От шоссе отходила грунтовая дорога, и где-то вдали виднелся дачный посёлок. Тяжело дыша и отдуваясь, отмахиваясь от пыли, поднятой отходящим автобусом, она осмотрелась, изящным движением поправила соломенную шляпку с цветными лентами и сине-зеленым узором на полях, и неспешно направилась туда.

Маргарита Алексеевна – так звали эту тридцатидевятилетнюю женщину – зашла на участок, в глубине которого находился крепкий аккуратненький дом, во владение которым официально она вступила совершенно недавно. Ранее, во время оформления, она приезжала сюда лишь кратковременно, и видела и участок, и дом, и хозпостройки лишь мельком. Даже не знала, что внутри. А теперь уже как хозяйка приехала в свои владения. Всё рассмотреть, прибрать, в общем, полностью ознакомиться со своим новоприобретением. Для чего и взяла на работе полуторамесячный отпуск – за счёт того, что недогуляла в прошлом году.

А достался ей этот дом действительно неожиданно. Её гражданский муж – теперь уже фактически бывший – лет десять назад уехал за границу. Там окреп, встал на ноги, можно даже сказать, что и разбогател. Звал её к себе, но она отказалась – ломать что-то в жизни, оставлять привычное, привыкать к новому ей как-то совсем не хотелось. И вот этот её муж в прошлом году оказался наследником этого дачного домика с участком. А поскольку он ему был совершенно не нужен, а вступление в наследство было связано с большими и длительными хлопотами, вплоть до приезда, то все документы, права на собственность он переделал на Маргариту – хочешь, бери, и делай с этим добром что пожелаешь.

От неожиданности первой её мыслью было – продать, чтобы не возиться. Но и сослуживцы, и соседи, все стали говорить ей, что продать легче всего, и успеется всегда. Не надо торопиться, чтобы потом не пожалеть. В конце концов, если уж она совершенно не желает проводить там выходные, можно сдавать его, а это уже будет хоть и не очень большой, но постоянный доход.

На участке всё было исправно. Колодец с погружным насосом, который в прошлый раз ей помог установить и подключить один из сослуживцев. Система труб с перепускными кранами, разведённая по участку, и назначение каждого крана он ей очень доступно объяснил. В сарае также был порядок. Прежний владелец был человек аккуратный, а после его смерти здесь никто ничего не трогал.

Дом этот был построен меньше пятнадцати лет назад. На прочном фундаменте из камнебетона, с обустроенным для хранения припасов подполом, с мезонином, под ондулиновой кровлей, он не нуждался ни в каком ремонте. Даже двери ничуть не были перекошены, замки открывались и закрывались легко.

Другое дело, что уже около двух лет сюда никто не заходил. Стоял совершенно нежилой дух. Маргарита Алексеевна с тоской оглядела комнаты. Пыль, паутина, дохлые мухи, кое-где мышиный помёт… Да, при её-то поворотах-разворотах здесь работы с приборками будет не мешает чем на неделю. У неё совершенно прошло желание находиться тут. Шут с ним со всем!

Это выражение – “Шут с ним со всем!” – с каких-то давних пор стало вроде внутреннего её “девиза”, даже “формулой жизни”. Начиная лет шесть-семь назад она стала терять интерес к жизни. Нет, у неё не было никаких явных болезней, даже небольших отклонений со здоровьем. Но через год-полтора после начала у неё возник абсолютный наплевизм ко всему. Ни выставки, ни музеи, ни гастроли театров уже не вызывали интереса как раньше. Дальше – больше. Внутри, в душе, как будто что-то погасло. Жизнь превратилась в бессмысленную череду часов, дней месяцев. Утро – завтрак – работа с обеденным перерывом – пробежка по магазинам, купить чего-нибудь, что попадётся на глаза – готовка чего попроще и побыстрее – и ночь, сон до утра. Ни телевизор, ни книги, ни общение, ничего ей было не нужно, неинтересно. “День да ночь – вот и сутки прочь”. Даже еда, её вкус не представляла для неё какого-то интереса. Что макароны, что пустая картошка, сладости или фрукты, деликатесные ли блюда или самые обычные – всё было “на одно лицо”; она потеряла чувство разницы, еда перестала доставлять удовольствие, а служила лишь для наполнения желудка. Вся жизнь перед ней проходила серым скучным днём. Не было печалей, но и не было ничего отрадного, разнообразия жизни. “Шут с ним со всем!”. Но она не замечала этих изменений, не задавалась вопросом “Почему это так? Что происходит со мною?”, а продолжала жить как живётся, тоскливо, тускло и однообразно, с постоянной скукой, и потому не задумывалась, что надо что-то изменять. Про такое состояние некоторые целители говорят, что из человека “ушла душа радости”…

Впрочем, изменить что-либо она немножко попыталась, но только в самом начале. А затем махнула рукой – шут с ним! – и погрузилась в эту жизнь без интересов и эмоций.

Вместе со внутренним миром у неё стал меняться и мир физический. От такой “замедленной” жизни в последние года три она сильно располнела, и конечно же не обращала на это внимания. Мышление стало тяжёлым, медленно-текучим, движения – замедленными, вялыми, апатичными, а лицо – серым и безразличным; самой ей было безразлично и как она выглядит, и в каком состоянии её среда обитания. Пыль в труднодоступных местах? Не видно, да и ладно. Макияж, маникюр всё тот же, что и десять лет назад. Покупая новую одежду, не старалась внести какую-то “изюминку”, и покупка не приносила ей удовольствия. Выглядеть прилично, и этого хватит. Она не стремилась ничего обновлять.

Также и весь организм стал каким-то медлительно-ленивым, в первую очередь пищеварение. И потому ей всё чаще и чаще надо было ходить в поликлинику на клизмы. Делать эту процедуру приходилось порой по пять-семь раз в год.

Маргарита Алексеевна с тупым безразличием оглядела заросший высоченной травой участок. “Может, помыться в бане? Да и вечером уехать?” – подумалось ей.

Оказалось, что бак для горячей воды несколько подтекает в стыке с трубой. Будь рядом мужчина, умеющий отличить газовый ключ от разводного, и понимающий назначение уплотнительной ленты, эта неисправность была бы устранена максимум за четверть часа. Но, увы… Можно конечно сходить на пруд искупаться, но находящийся поблизости – это была скорее огромная яма со стоячей водой, тиной, и разной неприятной водяной живностью. А отправляться на большой пруд, или скорее даже это было маленькое водохранилище, куда даже зимой приезжали рыбаки, то Маргарите Алексеевне не хотелось топать по жаре эти километра полтора.

Раз уж не удалось затопить баню, она решила согреть хоть немного воды, чтобы на худой конец наскоро ополоснуться. Благо в её распоряжении было два электрочайника – один она на всякий случай привезла с собой, – и мощный кипятильник, которым очень быстро можно было нагреть целое ведро воды.

Вдруг в дверь неожиданно постучали. Пришла соседка из дома рядом – познакомиться со своей новой соседкой по даче.

Звали её Полина Сергеевна. Женщина с загорелым моложавым лицом, очень подвижная, бодрая и общительная. Светлые волосы были собраны в пышный хвост. Маргариту поразила ее фигура. Очень стройная, несмотря на то, что ей было уже пятьдесят четыре года. Гладкая и упругая кожа на лице. Никакой обрюзглости. И через несколько минут они уже общались словно давние знакомые.

Узнав зачем Маргарита греет воду и о проблеме с котлом, Полина тут же предложила, что немного подтопит баню у себя – именно ополоснуться, а завтра можно будет натопить её нормально, вымыться и попариться.

Дома Маргариты и Полины разделяла небольшая лужайка. Её дом был раза в два с половиной больше Маргаритиного – и длиннее, и шире. Тоже с комнатами на втором этаже, но обогреваемыми от дымохода, проходящего сложными петлями. С большущей верандой. Но больше всего Маргариту поразила своей величиной прихожая. Это была скорее комната – как продолжение веранды. Тут совершенно свободно могли бы разместиться человек двенадцать-пятнадцать.

Пока нагревалась в бане печка, Полина показывала Маргарите свой дом, и в разговоре спросила, кем приходился ей умерший хозяин дачи. Узнав, каким образом дом оказался во владении у Маргариты, тут же начала рассказ о прежнем владельце. Оказывается, в последние годы жизни тот жил здесь круглогодично. Поскольку дом, где была его квартира, пошёл под снос – мешал автостоянке около нового торгового центра, выстроенного на месте стадиона. Его переселили в какое-то ужасное общежитие, с пьянью, наркоманами, шпаной. Со слизнями и мокрицами в неработающей ванной, с постоянно засоренным туалетом. И где жить было просто опасно.

На вопрос Маргариты, когда Полина показывала ей свой участок, почему ворота гаража так заросли травой, та рассказала, что муж её только-только успел закончить обустройство дачи, и погиб самым нелепейшим образом. Ехал на машине по дороге через лесок, и слишком приблизился к её краю, объезжая лужу. Почва под колёсами вдруг оползла, пластом, и машина опрокинулась вниз головой в канаву, где было выше чем по колено воды. Да ещё сработала подушка безопасности. Он, зажатый в машине, не смог сменить положение. И захлебнулся. Случилось это почти шесть лет назад.

Когда женщины раздевались в предбаннике, Маргарита снова отметила поразительную противоположность между собою и Полиной, что была старше неё на полтора десятка лет. Плоский живот, без морщин и обрюзглости, не то что у неё; у Маргариты живот просто “опадал” вниз, висел толстенным складчатым слоем, мешком нависал над лобком, даже прикрывал его. То же самое различие наблюдалось и на боках, и на руках выше локтей, и на бёдрах. Рядом с новой подругой Маргарита выглядела куском колышущегося студня. Тело её представляло нагромождение бесформенно висящих складок, наползающих одна на другую.

Полина сбросила трусы. Попка у неё также оказалась округло-выпуклой, ягодицы не свисали “языками” как у Маргариты, а стремительной кривой резко закруглялись сразу от того места, где оканчивались широкие, но упругие бёдра, словно взмётывались над ними. И тут Маргариту ошарашило: на этих кругленьких мясистых “мячиках” алели наложенные вкривь и вкось припухшие полосы, как будто Полину настегали прутом. Некоторые более свежие, другие старее и старее, почти уже зажившие.

• Ой, что это у тебя? – не удержалась и вскрикнула Маргарита.
• Это-то? Пошли, пока моемся, расскажу, – Полина юркнула в моечную. – Это так называемая “розготерапия”. Я её практикую уже лет двадцать пять. Отлично повышает жизненный тонус! Один раз попробовала, и больше без этого не могу.

Уже после лёгкой помывки, когда женщины расположились на веранде, Полина рассказала подробно и обстоятельно об этой своей методике.

• Понимаешь, сечение прутом, особенно по “мягким местам”, благотворно влияет на организм. Разгоняет кровь, повышает мыслительную активность, в организм вбрасываются гормоны. Тот же адреналин. Ускоряется и нормализуется обмен веществ, организм даже омолаживается. У мужчин долго сохраняется потенция, намного снижается риск простатита. Нету застоя крови в поясничной области, и из-за этого даже проходит геморрой. Больно? И даже очень. Но привыкнуть можно. Боль здесь целительная, именно она даёт те эффекты. Это, я считаю, небольшая цена за те плюсы для здоровья, которые приобретаются. Разве я плохо выгляжу?
• Просто отлично. Кто-то так не выглядит и в тридцать лет, – соглашалась Маргарита.
• Это я отношу к благотворному действию сечения. Во времена наших пращуров секли практически всех, и вот какими они были сильными, здоровыми, и были умнее нас, нынешних. Разумеется, должна быть мера. Мы с мужем секли друг друга каждую неделю.
• По субботам? – улыбнулась Маргарита.
• Почти что так. Иногда реже, иногда чаще. Поболит два-три дня, не особо конечно приятно, а жизненных сил прибавляется надолго. Кстати, он говорил, что я секу очень больно. Но теперь, когда его нет, приходится выкручиваться по-всякому. В основном я секу себя сама. Получается некачественно. Кое-как, да и не могу себя стегнуть так больно, как это необходимо. Честно признаться, не хватает духу. Поэтому приходится делать это чаще, даже через день. Хорошо, что дочки тоже понимают в этом толк. Не знаю, применяют ли сами этот метод, но мне иногда помогают в этом нехитром деле. Нечасто, но то одна, то другая нет-нет, да и приедет. Нормально постегает, вот тогда действительно встаёшь как заново родившись. Потом что ни делай, работа просто горит в руках. Не замечаешь и усталости. Хочется всё что-то делать, делать и делать.

У Маргариты вдруг как огонь внутри полыхнул, и какие-то тёплые ручейки зажурчали в животе, сбегая до самого низу и вращаясь там.

• Слушай, Полина, если хочешь, я могу помогать тебе. Пока у меня полтора свободных месяца впереди, ты на пенсии. После отпуска по выходным я всяко буду приезжать сюда.
• Маргарита, да ты меня просто спасаешь! Давай завтра, сразу после бани? Только надо учесть, что тут нужно обладать известной долей жестокости. Ни в коем случае нельзя жалеть… м-мм… пациента. Кстати, слово “пациент” и означает “терпящий”. В розготерапии боль и есть главное “действующее вещество”.

Прибралась в доме Маргарита лишь наскоро. Мысли о завтрашнем приключении – именно приключении! – взвинтили её. Ей предстоит стегать розгами взрослую женщину, и гораздо старше её самой? Она сама ещё не могла понять, из каких потаённых закутков сознания вылез этот интерес к телесным наказаниям. Ей вдруг вспомнился случайно слышанный разговор на остановке. Там какая-то женщина, говоря с кем-то по телефону, произнесла – “…сегодня ему будет грандиозная порка!”. К кому это относилось, для Маргариты было неважно. Её лишь всколыхнуло, что кто-то будет крепко выпорот. И тогда, как и сегодня, что-то томительно засосало в нижней части живота…

Заснуть она долго не могла. Временами накатывал только какой-то полусон, полузабытьё. Сравнимое с неким обморочным состоянием с галлюцинозным бредом. И в эти периоды у неё перед глазами вставали картинки и сцены. Вот двое держат за руки и за ноги растянутого на земле человека, а третий заносит палку… надсмотрщик избивает подвешенного за руку на столбе раба, а рядом с безразличным видом стоит толстяк-хозяин в белой тоге… огромный и страшный бородатый палач бьёт кнутом привязанного к скамье или подвешенного к перекладине… порка крепостных на барской конюшне… надсмотрщик хлещет бичом привязанного к дереву чернокожего невольника… стоящий у мачты матрос и взмахивающий линьком боцман… порка на сахалинской каторге, палач со странной фамилией Толстых… наказание плетью за нарушение шариатских законов… . Эти видения как в бешено крутящемся калейдоскопе проносились в сознании у Маргариты, обретали перед её глазами движение, становились почти что осязаемыми. Вот только шагни, и окажешься внутри этой сцены. И, что самое главное и непонятное, себя она каждый раз видела в роли наказываемых. Душой ли переместиться в их тела, или собственным телом оказаться на их месте? Она металась как в кошмарном горячечном бреду, вставала на локтях не понимая, где находится и что происходит. Её кидало то в адский жар, то в ледяной озноб. Волосы разметались по подушке. Даже не понимая, переворачивалась на живот, ёрзала по постели. И когда ненадолго приходила в себя, даже тогда бессознательно задирала мокрую от пота ночнушку, одной рукой крепко хватала себя за ягодицу, а другой одержимо тёрла живот и ниже, где в глубине что-то билось и пульсировало. Заснуть удалось только далеко во второй половине ночи. С такими же снами, не отличимыми от горячечных видений.

Утро. Маргарита Алексеевна проснулась словно очнулась. Что происходило ночью? В памяти восстанавливались обрывки безумных видений. А это что? Что за суккуб приходил к ней ночью? Одеяло сброшено к стене; простыня сбита и скомкана; ночнушка задрана по самые плечи; и простынь, и подушка, и матрац, и та ж ночнушка – всё сырое от пота, волосы также взмокли. Как будто всю ночь происходило безумное по своей страсти любовное слияние.

Даже завтракая, она всё ещё находилась под впечатлением ночных видений. Опять затомило в животе когда подумалось, что сегодня будет сечь Полину. И как-то нечаянно представила на её месте саму себя. Опять! Откуда такое берётся?

Полина даже не прибежала, а буквально ворвалась, принеся с собой энергию и свежесть. Как-то подозрительно посмотрела на Маргаритин вид, но ничего не стала спрашивать. Баню она уже топит вовсю, и ещё раз, согласна ли Маргарита выстегать её прутом? Та без колебаний повторила, что разумеется, да.

В предбаннике, когда женщины раздевались, Маргарита ещё раз с восхищением и томительной завистью оглядывала тело Полины. Даже груди… У Маргариты они были где-то размера четыре с половиной, у Полины – третьего. Но у неё, трижды рожавшей, они стояли аккуратными сферами, а у Маргариты, которая не имела возможности забеременеть, груди отвисли почти до уровня пупка. Волосы на лобке… У Полины они хоть и светлые, потому и особо не выделяются, но и довольно длинные. Однако… Спускаются до уровня верха бёдер аккуратной “чёлочкой”, не то что та копна “меха” у неё самой. И висят “бородой” на ладонь-полторы ниже чем у Полины. А попочка! Широко раздающаяся сразу ниже талии, ягодицы расходятся в середине, края их разведены далеко друг от друга, и крутым загибом они западают в серёдку, особенно в низу попы. У Маргариты вновь загорелся пожар в глубине живота, что-то сладостно там засосало. Она будет стегать прутом такую попочку, этой попе будет больно… И вдруг с какой-то поразительной ясностью, как от вспышки в кромешной темноте, в голову ей, уже твёрдо и понятно, властно вошла мысль: как было б хорошо, если бы именно её высекла розгами обладательница этой попки! И тут уж у неё не на шутку заныло в животе, между ногами она ощутила горячую липкую сырость. Вроде б бесповоротно всё встало на свои места, и разом стало наконец понятно, и с предельной ясностью, чего хочется ей самой.

Во время помывки и парения она не сводила глаз с Полины, особенно когда та поворачивалась к ней спиной и наклонялась. И каждый раз, когда представляла как розга в её руке станет оставлять полосы на этой попочке, в самом-самом низу живота начинало щемить томление, а вульва становилась горячей и обильно намокала. И в ту ж секунду мысли сворачивали в совсем иную сторону, где ей представлялось, как Полина полосует прутом её задницу. От этих льющихся совершенно вне зависимости от неё самой мыслей возбуждение огненным жаром прохватывало её от живота до груди, эти мысли и приносимые ими чувство были во много раз сильнее тех, в которых она предвкушала как будет сечь Полину.

Сидя на веранде, женщины неспешно попивали чай. Полина покуривала тонкую ароматизированную сигарету – “первую за всю эту неделю”. Маргарита уже отметила краем глаза, что в прихожей, или в комнате, служащей продолжением веранды, называй как хочешь, было всё приготовлено для сечения. Две скамейки, составленные встык торец к торцу, были за ножки крепко притянуты друг к другу верёвкой, и накрыты старым тюфяком, обвязанным в нескольких местах шпагатом. Даже подушка положена. А там, где должны быть живот и бёдра, лежит сложенное во много раз ватное одеяло. Накрытое сложенной вчетверо чистой плотной тряпкой. Наверное на случай, если побежит кровь? Табуретка, видимо для одежды, бак, где мокли ядовито-зелёные ивовые прутья. У Маргариты опять внутри живота как что-то заиграло.

Чем ближе становилась минута, когда Маргарита должна была высказать Полине свою просьбу, тем больше её всё сильнее и сильнее начинал одолевать страшок перед болью. Даже потряхивало внутри. Ей представилось, как она станет кричать и корчиться под прутом. Эти два чувства – неосознанное желание и вполне осознаваемый страх, – словно упёршиеся меж собой головами два оленя, начали всё сильнее бороться в ней. Какое победит? “Надо – не надо? Сказать – не говорить?” – вертелось в мозгу у женщины. И тут ей с особой живостью представились бушевавшие в ней всю ночь бредовые кошмары, которые наверняка станут повторяться, не удовлетвори она именно сегодня это подспудное желание, только недавно проявившееся со всей ясностью. “Неосознанный внутренний мир сильнее разума” – вспомнилось ей прочитанное в какой-то эзотерической брошюрке. Нет! Прочь всякие сомнения и страхи!

Полина поднялась из-за стола.

• Что ж, приступим? Я готова, – сказала она, шагнув в прихожую.
• Постой, Полина. Может, мне тоже попробовать… этого? – плохо слушающимся языком произнесла Маргарита.
• Ты это действительно хочешь? – сразу оживившимся голосом спросила Полина, хоть брови у неё и удивлённо вскинулись вверх.
• Да.
• Но сразу предупреждаю: будет возможно и очень больно. Зависит от болевого порога. И! Меньше полусотни раз не будет иметь никакого эффекта. Как впрочем, и больше ста пятидесяти раз. Только лишние мучения, а дополнительный эффект мизерный. Самый лучший вариант – это сто тридцать-сто тридцать пять раз. Впервые лучше попробовать вполовину. Как?
• Да. Давай шестьдесят пять, – согласилась Маргарита.
• Тогда ты первая и ложись. Попробуй. Тело у тебя рыхлое, чувствительное, кожа нежная. Хоть под ней и достаточно мощный жировой слой, но он вряд ли сильно сбавит болевые ощущения. Да-да, попробуй, потом решишь, продолжать или нет. Но учти, раньше не остановлю, на мольбы не реагирую. Велела ты стегнуть тебя шестьдесят пять раз, значит будет шестьдесят пять и ни одним разом меньше. Раздевайся, и лучше всего догола. Так будет легче переносить, и легче вообще.

Женщины условились: стегать только по ягодицам – поперёк, вдоль, наискосок. Верхняя граница – чуть пониже копчика, нижняя – самый низ попы, где чуть ниже начинается ляжка. Ну, и с наружных сторон ягодиц, если хлестать вдоль, но так, чтобы кончик прута не задевал поясницу, стараться попадать им на ширину ладони ниже неё.

Двери, и входные, и раздвижные из цветного стекла, отделяющие веранду от прихожей, заперли – разумеется, криков будет, и случайно услышавшие их могут прибежать проверить, не нужна ли помощь. Теперь солнечные лучи падали в прихожую через огромное полукруглое окно под потолком, тоже остеклённое цветным стеклом, из-за чего помещение было залито разноцветным светом перемежающихся цветов.

Маргарита с интересом осмотрела прутья. Но сначала её интерес привлёк оцинкованный бельевой бак, такой, в каких раньше кипятили бельё.

• Раритет. Времён царя Гороха Первого. А как хорошо сохранился!
• Нее, это уже времён царя Никиты Кукурузного. Снимай, да складывай одежду на табуреточку, – улыбнулась Полина.

Дрожащая от волнения, да и что там таить, и от боязни, пересиливая себя, Маргарита стянула через голову навыверт просторный сарафан. Следом, точно так же, и коротенькую, даже не доходящую до низа попы, комбинашку. И опять начали попеременно накатываться жаркие и ледяные волны. Замерла на несколько секунд. Спустила по колено трусы. Ненадолго застыла, собираясь с духом. В ушах то шумело, то звенело, то их закладывало ватной тишиной. В глазах мельтешила сплошная рябь, даже не различались предметы. Встала потвёрже, низко наклонилась и опустила трусы по щиколотку. Попеременно вынула из них ноги. И аккуратно складывала на табуретку всю снятую одежду. Полина помогла ей расстегнуть на спине бюстгальтер, Маргарита сбросила его поверх всего. Несколько расставила ноги, немного сгорбилась, и встала около скамейки, окончательно собираясь с духом. Сердце у женщины ещё сильней запрыгало, дыхание участилось.

Вся “интимная зона” у неё буйно заросла волосами просто до неприличия, и тем более они до безобразия отпустились в длину. Уже много лет как она перестала делать депиляции, от которых волосы росли ещё быстрее и гуще. Густейшая копна тёмных и очень длинных волос на лобке – ещё ладно. Но волосы, и самые длинные, так же густо росли и между бёдрами, и даже между ягодиц, выходили оттуда наружу длинными концами, особенно в низу попы. Именно из-за этого она постоянно чувствовала себя очень неловко когда, а в последние годы очень часто, ложилась под клизму в поликлинике. Или на уколы. Но там медсёстры уже повидала всякого, а тут приходится предъявлять Полине эту “красоту”!

Маргарита затопталась, набираясь внутренних сил чтобы сделать последнее движение. Или “дать заднюю”, отказаться в последние секунды? Нет уж, назвалась груздём, полезай в кузов!

• Ну, что же ты? Смелей! Ложись на живот, руки протяни перед собой, – улыбаясь, ободряюще сказала ей Полина, и похлопала её по попе кончиками пальцев. Маргарита резко выдохнула. Вздрогнула, словно отходя ото сна. И огромным усилием заставила себя сделать движение. Как в сплошном тумане, опёрлась руками и коленом на скамейку. Немного покачала, проверяя устойчивость. Закинула вторую ногу, и растянулась по обоим скамейкам, вытянула руки. Лицом утонула в подушке. Она будет глушить крик. Подвигалась, поёрзала, принимая положение поудобней.

Поскольку средняя часть её тела покоилась на сложенном в толщину одеяле, то и попа оказалась сильно выпячена вверх. Широкие пухлые “подушки” ягодиц расслабились и расплылись по сторонам и вниз, на ляжки, как поднявшееся пышное тесто, выложенное на стол.

Скамейка оказалась узковата для неё. Бёдра и особенно наружные края попы, бока, свисали по обе её стороны. Груди, как она их ни подпихивала обратно, вываливались с краёв и висели мешками по бокам скамейки.

Полина развернула пучок очень толстых верёвок.

• Привязать? Вряд ли ты вытерпишь. Это очень болезненная процедура. Станешь извиваться, биться, и можешь упасть. Мы с мужем постоянно привязывали друг дружку.
• Конечно… разумеется, – отозвалась Маргарита.
• Верёвки как раз такие толстые, чтобы не врезались, не ранили, – Полина опутала ей руки, обмотала обоими концами верёвки ножки скамейки, натянула их обратно и привязала Маргаритины кисти к поверхности лавки. Так же сделала и с ногами. Получилось что её тело оказалась ещё и растянуто, даже натянуто вдоль, и попутно оно плотнее смыкало собой обе составленные скамейки.

Далее Полина туго привязала её у локтей, плеч, поясницы и у колен. Маргарита еле-еле могла извиваться телом.

• Вот и не надо объяснять, как нужно будет вязать меня. Завязывай точно так же, – сказала Полина. Вытащила из бака прут, пропустила через кулак, несколько раз согнула, проверяя на гибкость. Взмахнула раз пять в воздухе и вслушивалась в звук. Встала сбоку от скамейки напротив Маргаритиной попы. Теперь обратного шага уже не было.
• Не сжимайся, не напрягайся, расслабься киселём. Поехали! Начинаю! – предупредила Полина, и розга с визгом рассекла воздух. Впилась в мягкие и пышные, колышущиеся как студень ягодицы Маргариты.

От неожиданности Маргарита истошно взвизгнула. Нет, не сам удар прутом был для неё неожиданным, она просто не ожидала, что розга делает настолько больно. Это было сравнимо с прикосновением раскалённой проволоки. Но женщина постаралась взять себя в руки, сжала зубы и зарылась лицом в подушку.

Следующий удар оказался намного больнее. Маргарита замычала сквозь зубы, заёрзала, стала катать голову из стороны в сторону.

Выдержать так женщина смогла не больше трёх-четырёх раз, а потом разошлась неистовыми воплями. Это было нечто ужасное! Она не могла себе и представить, как бывает когда секут прутом. Было похоже, как если б раз за разом её попу поливали тонкими струйками крутейшего кипятка под давлением. И этот кипяток проникал вглубь и разливался там вширь, жёг адским огнём.

Полина секла со знанием дела. Не слишком часто, но размеренно, с интервалом в среднем примерно секунды в четыре. Занося розгу глубоко вдыхала, набирая силу для следующего удара, и потом с резким выдохом бросала руку вниз. Прут с рассекающим свистом летел молниеносно, впивался в судорожно сжимающиеся в это мгновение ягодицы Маргариты, и протягивал по ним таким же молниеносным резким продольным движением.

А Маргарита уже совершенно обезумела от боли. Она вскидывала голову, трясла, мотала и размахивала ею. Сжимала зубы и и кричала через нос. Не выдержав, зарывалась лицом в подушку и исходилась нечеловеческими воплями. Волосы у неё разметались и растрепались, упали по обе стороны скамейки, и то концами метались по полу, то взмётывались всей массой когда она взбрасывала голову.

Было больнее всего если Полина попадала кончиком прута по самому крайчику ягодицы, где они смыкались, у самого-самого разреза в середине попы, и особенно в её низу, где было особенно нежное место. В этих случаях Маргарита продолжительно орала, кидалась во все стороны головой, размахивая волосами, и судорожно тряслась всем телом, подбрыкивала и качала попой насколько могла, туго привязанная. Скамейка иногда угрожающе раскачивалась. Несколько раз за время порки Маргарита действительно чуть не опрокинулась вместе с лавкой, но Полина успевала задерживать падение.

Периодически Полина переходила и секла то с одной стороны, то с другой. То по ближней к ней ягодице, попадая кончиком у самого разреза, то протягивала по всей ширине попы. Уже несколько раз брала свежую розгу взамен сломавшейся. Маргарита теперь вопила беспрестанно. Боже, какая боль! Ой, боже-боже, какая ужасная боль! Боже, господи боже, невозможно уже терпеть такую жуть! Словно жалит осиный рой. Зачем напросилась? Сколько она раз получила? Уже наверное не шестьдесят пять, а за сто шестьдесят, и куда больше? Или нет? – “…Двадцать шесть… двадцать семь…” – в это ж время точно подсчитывала Полина. Желая хоть как-то отвлечь пациентку, смягчить её восприятия, придать этой чрезвычайно болезненной процедуре хоть какой-то вид некоей шутливой игры, она стала подшучивать, так, как они шутили с мужем, когда вот так же секли друг друга.

• Попа – это самая универсальная часть тела. На эту попу Маргариточка садится. В эту попу Маргариточке делают укольчики. Этой попой Маргариточка какает. Попа – это запасная дырочка для любви. И по этой попе Маргариточку лечим – от всех душевных неурядиц, от меланхолии, мнительности, всего, всего, всего. Всего, что отравляет душу…

Но Маргарита уже не воспринимала, что говорят. Ей казалось, что со следующим ударом она и умрёт. Но после её попу жутко обжигал ещё один, за ним ещё, ещё и ещё. Не было конца этой адовой муке. Она даже не заметила, как случайно пукнула. И тут как из другого мира донёсся голос Полины.

• Ну, голубушка, остаётся пять раз. Соберись с силой, потерпи. – И розга с режущим свистом протянулась по её иссечённой попе.

Женщина неистово заголосила, завертела головой, зарываясь в подушку. Начала выписывать попой нечто вроде “восьмёрки” и подбрасывать её. Полина выждала когда пройдут эти судороги, и стала распутывать верёвки.

Маргарита лежала бледная и жалкая, как оглушённая, с разбросанными волосами, мокрым лицом. Пот? Слёзы? И то, и другое? Её глаза расширились, выглядели бессмысленно-непонимающими. Женщина поёрзала, оторвала от скамейки плечи, и медленно встала. Хотела потрогать ягодицы, и даже вскрикнула, едва коснулась кожи. Так болела попа, по всей площади. Шагнув от скамейки, Маргарита бросила на неё взгляд, и вдруг краска хлынула ей в лицо: на том месте, где находились её бёдра, на тряпке темнело обширное сырое пятно. Во время порки она оказывается ТЕКЛА! Об этом красноречиво подтверждали мокрые волосы у неё на лобке и между бёдер, слипшиеся вислыми сосульками. Хорошо что тряпка оказалась достаточно плотной и не промокла насквозь.

Но Полина сделала вид будто так и должно быть. На её лице даже скользнуло что-то вроде довольной улыбки. Она собрала тряпку и сама стала обтирать Маргарите лобок. Та встрепенулась, схватила эту тряпицу, прижала её к мокрому месту.

• Ради бога, извини… – начала она, но Полина поднесла к губам палец.
• Так и должно быть. Процедура возымела эффект. Вот увидишь, с меня натечёт не меньше, – она обняла её за плечи и провела в дом, ополоснуть лицо холодной водой.

Маргарите потребовалось некоторое время чтобы очухаться. Иссечённая попа болела острой жгучей болью. Чтобы сесть, разумеется не могло быть и речи. Полина предложила ей лечь животом на её постель.

Пришедшая в себя Маргарита накинула сарафан. Трусы одеть конечно ж было нереально. Но и сарафан, несмотря на то что был очень просторным и из лёгкой ткани, при движениях колыхался и взмахивался подолом, и неминуемо касался и попы, причиняя даже этим дополнительную боль. Особенно когда она наклонялась. И Маргарита сняла его. Сечь Полину можно и голышом. Даже легче, больше свободы движений.

Полина лёгким движением скинула халат. Даже тут у неё это получилось с естественным изяществом. Под ним ничего не оказалось. Также лёгким шагом приблизилась к скамейке. Свободно, и тоже не без изящества, женщина легла на живот. Поправила под собой сложенное одеяло, покрытое уже новой чистой тряпицей. Растянулась, легонько потягиваясь, и расслабилась, как словно собиралась отдохнуть. Маргарита восторженно осмотрела её упругое подтянутое тело. Неужели это благодаря и розготерапии в том числе? Или действительно сечение даёт жизненные силы, активность, и уже благодаря этой активности она держит себя в такой форме? Маргарита провела ладонью по своим ягодицам, и вздрогнула от боли как от удара током. Рубцы конечно заживут, боль пройдёт. Вроде раз в неделю или дней десять потерпеть несколько минут ради возврата вкуса к жизни и к прежней насыщенной жизни будет не такой уж неподъёмной ценой. Да и к боли привыкают. В ней есть даже что-то сладостное, кружащее голову. Эта новое внутреннее ощущение вдруг породило неожиданную мысль, что, после того как она высечет Полину, не лечь ли обратно самой, чтобы та втянула ей ещё столько же. Шут с ним, что острейше болят, пылают и ноют рубцы. По ним будет только больнее. И опять затомило где-то в непонятной разуму глубине.

Полина с удовольствием поглядывала с каким восхищением и даже с завистью осматривает Маргарита её, вытянувшуюся на скамейке. Такие впечатления подруги для любой женщины куда более лестны, чем многочисленные комплименты множества мужчин. А Маргарита, даже забыв что должна сейчас делать, не могла оторвать глаз от золотистого от дачного загара тела Полины. Как та лежит на скамейке, вытянув вперёд руки, с приподнятой такой беленькой попкой. Лежит послушно, и послушно подставила ягодицы-мячики. И эта попка, круглая и подтянутая, с широким и глубоким междуягодичным разрезом, в лежачем положении стала ещё более развалистой. Ягодицы своими верхами ещё шире разошлись в стороны, визуально ещё более круто западали вглубь. Маргарита механически слегка погладила и раздвинула их. Полина вздрогнула и с наслаждением потянулась. Да, до анального отверстия было ещё глубоко. Можно не бояться задеть его кончиком прута. И скамейка для Полины совершенно не узка как для Маргариты. Которая свешивалась складками как мешками сала с обоих её сторон.

Маргарита принялась опутывать Полину верёвками. Стараясь повторить точно так же и в том же порядке, как та завязывала её.

• Ну, с богом! Начинай! Сто тридцать раз. На крики не реагируй, как и на просьбы прекратить. Если такие будут. Вперёд! – как-то даже игриво и весело сказала Полина.

Маргарита выбрала прут. Несколько раз взмахнула им, но того резкого звенящего посвиста у неё никак не получалось.

• Взмахивай легче. Не напрягай руку, а бросай её вниз. И подтягивай локоть на себя, – подсказала ей Полина.

Прицелившись глазом, Маргарита сильно опустила розгу на Полинины ягодицы. На них тут же загорелась красная полоса, и женщина заёрзала, замычала в подушку. Вторая полоса, уже ярче… Ещё и ещё…

Маргарита секла Полину, резко наклоняя плечи. Старалась класть прут почаще. Но было видно, что Полина не испытывает той боли, которую чувствовала Маргарита. Конечно, она старалась сечь примерно так же – и по одной ягодице, попадая концом у самого края того дивного “распадка”, что чётко делил пополам эту дивную попку, и по самому её верху. Хотя Полина и егозила попой, и часто срывалась на громкие крики, но по оставляемым следам было видно, что получается все же что-то не то.

Процедура закончилась. Шумно отдувающаяся Маргарита отёрла пот и развязала Полину. Та с лёгким стоном встала и провела пальцами по ягодицам, расцвеченным красными с синевой узорами. На подложенной под её живот тряпке так же явственно выступало тёмное мокрое пятно. Да и волосы на её лобке висели сырыми липкими сосульками. От порки текла и она!

• В общем и целом у тебя получается неплохо. Но не совсем. Нету хлёсткости. Ну-ка покажи, как ты стегаешь? – и когда Маргарита несколько раз хлестнула свежим прутом по неприкрытой части скамьи, Полина сразу же принялась объяснять ей, в чём у неё ошибки.

Во-первых, не надо “кланяться” при каждом ударе. Не держать руку напряжённой, и не стараться “вбивать” прут – это не молотком заколачивать. Удар и не должен быть тяжёлым, нужно добиваться максимальной быстроты, с какой прут летит вниз. Для этого последовательно разгибать руку, а главное в движениях – завершающий продольный рывок с резким срабатыванием кисти. А никак не работа плечом.

И тут же в медленных движениях показала всю технику взмаха, от начала движения розги вниз, и как с потягом класть прут чтобы он впивался в кожу, а не хлопал вертикально сверху вниз. Не стараться “частить”, взять частотой ударов, да ещё с таким частым дыханием, от этого лишь теряется резкость и хлёсткость. Должен быть резкий выдох во время хлёста. То есть выходило, что у Маргариты получалось всё наоборот. И тут же Полина продемонстрировала как делать надо резким и быстрым секущим ударом. Стегнула так, что на доске скамейки осталась отметина.

Маргарита под её руководством раз двадцать сделала пробные движения в медленном темпе. Секанула ещё столько же по скамье, добиваясь максимальной хлёсткости. Пока не стали получаться отметинки.

Полина опять быстро скользнула на скамью, вытянулась на ней.

• А теперь попробуй по мне. Ещё раз пять. Проэкзаменую тебя, так сказать.

Маргарита занесла прут. Теперь и у неё он с режущим свистом, безо всякого лишнего усилия вывел на ягодицах Полины огненно-красную высоко вспученную полосу. Та наверное и не ожидала такого эффекта. Потому что подскочила с отчаянным криком, и даже сползла со скамейки.

• Ну, вижу ты усвоила. Не то что раньше, силы старалась вложить много, а толку мало. Только вся запарилась от ненужной физкультуры. Сейчас постараюсь удержаться. Впрочем, привяжи меня у пояса.

Маргарита стегнула. С ещё более резким потягом, отдаваясь назад бедром. Полина влипла лицом в подушку чтобы не был слышен на улице её истошный вопль, и закидалась попой в разные стороны.

Каждый следующий хлёст теперь получался у неё всё более болезненным. О чём говорили и визги Полины, и всё более высоко вспухающие красные рубцы на коже ягодиц.

Женщины несколько отлежались. Рядышком на кровати. Маргарите почему-то очень хотелось обнять Полину. Невзначай она прижалась своими бёдрами к её. И Полина вдруг сделала движение навстречу, женщины тесно сжались телами. И как будто ничего не происходило, далее продолжали неподвижно лежать на животе. Только дышать обе стали сильнее и чаще.

Маргарита собралась домой. Накинула на голое тело сарафан. Идти пришлось придерживая его сзади чтобы не задевал рубцов. Дома, сняв его, долго рассматривала в зеркале простёганную попу.

А посмотреть было на что! По ягодицам стояли – именно стояли! – ряды узких, но высоких красных рубцов. Один к другому. И они горели и болели острой проникающей болью. Но странно! Чем дольше она рассматривала свой высеченный зад, тем сильнее ощущалось то томление, не раз посещавшее её сегодня. Маргарита улеглась на животе, и несмотря на эту мучительную жгучую боль, задремала, не выспавшись этой беспокойной ночью.

Проснулась она далеко во второй половине дня. Боль уже не чувствовалась так жутко. Если только при касаниях. Но опять странно: прикасаясь к насечённым местам, женщина чувствовала усиление томления. И чем сильнее боль она причиняла, касаясь рубцов, тем сильней чувствовалось то приятное томление. Как словно где-то в глубине низа живота протекали, бурлили расходились журчащие ручейки.

Маргарита полностью осмотрела дом. Какое ужасное запустение, какой нежилой вид! И она бросилась наводить уют. Выметала сор, грела в ведре и чайниках воду. Несмотря на свою грузную комплекцию, прямо-таки порхала бабочкой. Залезала на стулья и вытирала пыль на верхах. Отодвигала мебель, а затем расставляла на свой вкус. Развесила на солнце залежавшееся постельное бельё, матрасы, подушки. В ней вдруг проснулась какая-то застоявшаяся энергия, которая когда-то много лет назад уснула беспробудным сном где-то в глубинах её существа. И эта энергия расправилась подобно долгое время сжатой пружине. Ей бы и хотелось присесть, сделать перерыв, но это нечто заставляло её думать и желать немедленно сделать, доделать, закончить… Но окончив одно, она видела перед собой другие дела, которые тоже надо сделать до конца. Утомления не чувствовалось. Даже окружающий мир в её глазах вдруг увиделся по-другому. Не противным, с рутинными обязанностями. То, что она уже много лет подряд считала нудной повседневностью, теперь виделось как путь к жизненному удобству и радости.

Прекратила она вертеться уже поздним вечером, почти под ночь. Никакой усталости, нет одышки, не ныли кости, как то бывало и несколько дней назад при многократно меньших нагрузках. Позабыв про высеченную попу, она села на кровать. Ой! Тут же хватанула острая боль, которой до того, увлечённая работой, Маргарита не замечала. Нет, всё-таки попу надо немножко поберечь!

Спать она легла даже без ночнушки. Лёжа на животе, женщина время от времени поглаживала себя по ягодицам. Жаль, она побоялась сегодня днём попросить Полину вторично постегать её. Так болела попа! И ведь подспудно, против разума, так желалось чтобы прут бы впился прямо в эти изрубцованные ягодицы! От этих дум у Маргариты вдруг вспыхнуло и загорелось жаром всё тело, полыхнуло и внутри. Как больно секут розги! Но отдохни чуть-чуть, и снова нутром хочется ощутить их на себе!

Проснулась она очень рано. Но уже не чувствовалось той лени, когда хочется и ещё, и подольше поворочаться в постели. Наоборот, какое-то зовущее чувство заставило её подняться. Попа побаливала весьма ощутимо и остро, всю её площадь ещё жгло, сидеть было тем более затруднительно. Но в первую очередь звали дела, дела, дела… Невзирая на боль. Шут с ней! Побыстрей перехватив лёгкий завтрак, Маргарита кинулась в работу.

Теперь надо было провести тщательную ревизию всего имущества, доставшегося ей вместе с домом. Никогда ещё голова у неё не работала так ясно, чётко и быстро. Прежде всего она взяла все инструкции на бытовую и садовую технику, благо у бывшего хозяина они все хранились на отдельной полке.

Чайник… утюг… пылесос… Это она всё видела. А здесь? Мотокоса, бензопила, мотоблок. Даже мопед, и подвесной мотор! Значит должна быть и лодка. Маргарита взяла связку ключей, каждый из которых имел бирку, от чего он, и пошла осматривать “службы”.

В небольшом гаражике действительно стоял трёхскоростной мопед. Был там и старый, явно неисправный мотоцикл “ИЖ”. А в углу стоял укрытый чехлом лодочный мотор – десятисильный “Сузуки”. Рядом – велосипед. Имелся и запас бензина, масел, но что для чего, Маргарите было ещё непонятно. А в сарае рядом с дровяным оказалась садовая техника.

Она прочитала как обращаться с мотокосой. И в этот день прокосила весь участок, буйно заросший репейником, борщевиком, чертополохом и осотом, поправила подпорки под ветками ягодных кустов. Энергия просто пёрла, била ключом. То, что по приезду она рассчитывала сделать за десять дней, почти всё было готово уже сейчас. Надо, надо, надо – нечто гнало её к действию. А что надо? Вроде что можно, уже и сделано. Что ещё попадётся на глаза?

И вдруг Маргарите в голову пришла идея, вчера ещё нереальная. Скажи ей кто про такое с неделю назад, и она бы посмотрела на него как на нелепого шутника. Ей вдруг безумно захотелось проехаться на мопеде! Изучила инструкцию, и не боясь испачкать рук, проверила его – есть ли бензин, масло в узлах, работает ли свеча. На велосипеде она не ездила уже давно, и потому проверила, как будет чувствовать себя на двух колёсах. Выбрала положение чтобы не так больно было сидеть на седле несколько опухшей задницей. Для начала проехалась на велосипеде по дорожкам участка. Вывела мопед за калитку, завела, и взгромоздилась на эту ревущую трещотку. Решила проехаться по посёлку.

Странное наверно было зрелище: толстая тётка с развевающимися позади длиннющими пышными волосами, в широченном длиннополом сарафане, также развевающимся, несётся не пойми куда на мопеде, словно это молодой парень. Но сейчас для Маргариты это было – “Да и шут с ним!”. Под лай кидающихся чуть не под колёса собачонок она два раза пронеслась туда-обратно и, немного запыхавшаяся от ветра, вернулась домой.

Там, ткнувшись туда-сюда, она вдруг запустила руку под подол и провела по рельефным и всё ещё остро болевшим рубцам. И тут же вновь потянуло откуда-то из неведомой глубины сладостной истомой. И так ей захотелось, чтобы именно по этим не зажившим опухшим рубцам опять начал стегать прут! Представила. И как что-то провернулось внутри. Пропал страх перед болью, всё затмила тяга получить эту боль, желанную боль! И именно от Полины! В низу живота стала разливаться волнующая теплота. “Вслушивайся, куда тебя ведёт неосознанное. Слушайся бессознательного. И не пытайтесь ему противостоять… Будь щепкой в потоке…”, – вспомнилось ей, когда она чуть ли не рысцой поспешала к Полининому дому.

Полина не то что не удивилась, похоже, она даже ждала, что Маргарита придёт с просьбой о порке. Не сегодня, так завтра. Не была даже разобрана конструкция из скамеек, а только лишь отодвинута к стене, бак с прутьями задвинут подальше в угол. Полина только спросила, не пожалеет ли Маргарита потом.

• А, будь что будет! Шут с ним! Не помру! – даже как-то залихватски-весело, почти со смехом, выкрикнула та.
• Сколько же тебе?
• Всеки сразу восемьдесят! – махнула рукой Маргарита, душа которой вдруг чуть ли не исполнялась непонятной агрессией к телу.
• Не много ли? Подумай получше. Ты же знаешь, запущенную машину не остановить. Пока не закончу, не отпущу. Не пожалеешь?
• Если стану жалеть что много, то только сейчас. Если окажется мало, то буду жалеть долго, – от мысли о том, что её сейчас будет сечь, будет делать ей очень больно такая роскошная женщина со столь изумительной попочкой, у Маргариты всё взвивалось внутри. Так пусть сечёт подольше, побольше! Пусть будет больнее! Для неё это наслаждение болью! Не меньшее, чем самой побольнее стегать Полину по её такой шикарной попке!

Женщины выдвинули соединённые скамейки на середину прихожей, перенесли поближе бак. Маргарита незаметно прошлась взглядом по фигуре Полины. Та недавно загорала, и была в одном купальнике, состоящем из лифчика с небольшими чашками и мало что скрывающих, особенно сзади, плавок. У Маргариты как зашлось внутри, и там разлилась приятная возбуждающая теплота. Она стянула сарафан, под который с самого утра ничего и не одевала. Сложила его, и положила там, где должна была оказаться её грудь. Сбросила туфли. И уже без колебаний, с каким-то приятным трепетом в груди, легла и свободно растянулась. Толстые грубые верёвки петлями стали охватывать её руки, ноги, жирное, свисающее со скамейки тело.

• Спрашиваю последний раз: сколько? – переспросила Полина.
• Восемьдесят, – подтвердила Маргарита и зарылась лицом в подушку.

Короткий взвизг прута, и её ещё достаточно болевшая попа получила новую порцию резкой обжигающей боли.

Мучения были действительно жуткими. Женщина, как и накануне, встряхивала головой, взмахивая разметавшимися волосами, и уже в подушку заходилась срывающимися рыдающими истошными воплями. Прут безжалостно полосовал её мягкие жирные ягодицы. Попа как играла под ним, дёргалась и сжималась.

• Это хорошая тренировка. Подтягивает мышцы ягодиц, – приговаривала Полина в перерывах между прибаутками об “универсальности” попы. И ещё резче протягивала по пляшущему Маргаритиному заду.

У той уже кончались силы. Только понимая, что в другом случае она будет не удовлетворена, женщина заставляла себя терпеть мучения. Пусть сейчас больно, но как станет хорошо потом! Даже если и будет ещё болеть.

Процедура перевалила уже за вторую половину. Маргарита уже не кричала. Она заливалась истошными поросячьими визгами. А Полине самой видимо нравилось смотреть, какие немыслимые кренделя выписывает колышущаяся и дёргающаяся попа подруги. Выписывает до той степени, как позволяют туго стянутые верёвки.

• Больно! Больно! О-оой! Больно! О-о-ой, больно! О-о-ой, как больно! – выкрикивала она, как причитая.
• Потерпи. Потерпи, голубушка. Вот тебе! Вот тебе ещё! И ещё! И ещё! И ещё! Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! – шутливо приговаривала Полина. И стегала, раскладывала сразу ж распухающие рубцы по прыгающим ягодицам Маргариты.

Всему на свете приходит конец, так закончилась и процедура. Уже отвязанная, Маргарита ещё несколько минут лежала в изнемождении. Боль проникала и вглубь, несмотря на достаточно толстый слой жира под кожей. Встала со стонами, и в сопровождении Полины пошла отлёживаться на её кровать. Та сняла последнюю одежду и тоже улеглась рядышком. Обняла Маргариту за плечи и тесно прижалась к ней всем телом. Было слышно, как часто задышала она когда притиснулась к Маргарите грудью. Та вдруг довернулась так, чтобы её грудь прикоснулась к груди Полины. У той дыхание стало ещё более шумным. Она задвигала ногами, и прижалась так, как если б хотела подлезть своей ляжкой и попой под живот и ляжку Маргариты. И Маргарита забросила ногу на ноги Полины, стала ползать ею по внутренним сторонам её бёдер, и прижиматься всё плотнее всем телом.

Полина задвигалась в такт. Женщины уже готовы были обнять друг друга, стиснуться и слиться в бесконечном безумном поцелуе, но тут с улицы в дверь кто-то постучал.

Полина чуть не выругалась. Накинула на голое тело первый подвернувшийся халат, не менее раздражённая Маргарита поспешила напялить сарафан. И уже не думая ни о какой боли, бросилась сдвигать к самой стене конструкцию из скамеек. Пока Полина открывала кому-то двери, отодвинула туда же и бак с водой, а оставшиеся прутья забросила на второй этаж. Ногой отгребла с виду обломки розог, кинула на них постеленную на скамье тряпку.

Оказывается, пришёл какой-то сосед, попросить в долг денег. Полина тут же порекомендовала его Маргарите – хороший мастер, сделает хоть что, одна слабость – любитель выпить. Маргарита тут же и договорилась с ним и о починке бака в бане – сегодня, и – в перспективе – чтобы он осмотрел технику, да наглядно научил пользоваться, если она сама не совсем поймёт по инструкции.

Поиск инструментов в доме у Маргариты не занял много времени. Бак этот Коля починил ещё быстрее. И взял недорого – всего на “полтораху” пива. Спрятал деньги подальше – “чтобы не засекла жена”, и поскорее удалился, объяснив перед этим как его можно найти. Он знал и бывшего хозяина дома, и где тот держал лодку, и в случае каких-то трудностей – подтащить, перенести что-то тяжёлое – обещал помочь “за недорого”. Маргарита крепилась уже из последних сил, стараясь держаться как ни в чём ни бывало при постороннем человеке. Но, запершись в доме, тут же рухнула животом на постель, и высоко задрала подол сарафана. Ей хотелось кричать от острой пронизывающей жгучей боли. Но чем дольше она страдала, тем всё более разливались у неё внутри, почти что только на душевном уровне, тёплые приятные ощущения. Изрезанная розгами попа словно посылала их вглубь, и чем глубже в сознание они проходили, тем приятнее чувствовались. По вульве пробегали сладостные токи и вибрации, она ощутимо сокращалась волнообразными спазмами. Между ног ощутилась тёплая сырость. Маргарита чувствовала, что она течёт. Как и во время “процедуры”. Вот Полина сечёт её без пощады… А вот её рука касается Маргаритиных бёдер, кончиков выступающих из её попы волос… Маргариту даже передёрнуло от прошедшей по телу дрожи. Это напоминало то ли “раздвоение души”, то ли нечто совершенно непонятное, из неизведанных глубин подсознания.

Спала она и в эту ночь совсем раздетая. Даже если на попе лежала легчайшая ткань ночнушки, боль усиливалась. Рубцы жесточайше саднили. Что с нею происходило во сне, она не помнила и не знала. Но просыпаясь пару раз среди ночи, замечала смятую и сбитую в ком простынь, сырую в некоторых местах – то ли от пота, то ли от того, что из-за непонятных чувств во сне она текла.

Утром женщина проснулась вся в поту. Подушка сырая. Под грудями мокро. И сырые волосы разметались по плечам и поперёк кровати, свисают почти до полу. В ягодицах ещё чувствуется пронизывающая до самой глубины режущая жгучая боль.

Дел уже почти не оставалось. Что было на виду, всё уже было убрано и исправлено. После лёгкого завтрака она пошла к Полине, и вместе с нею, вооружившись садовыми ножницами, отправилась пополнять запас прутьев. Оказалось, выбрать пригодный для розги прут – не такое уж простое дело. Он должен быть изначально гибким, прямым, и не “прошитым” сучками. Для этого годились молодые побеги, ещё зелёные, не успевшие потемнеть, но выросшие на достаточную длину.

Весело переговариваясь, женщины возвращались домой с двумя вязанками свежих розог. Теперь их следовало замочить до такого состояния, чтоб они тонули.

• Побаливает? – сочувственно спросила Полина, видя как Маргарита оттягивает подол сарафана чтобы он не касался ягодиц.
• Есть ещё. До вечера пройдёт. Может, получится повторить завтра? В течении дня?
• О, я чуть не забыла! Завтра мне надо будет уехать в город. Думаю, самым последним вечерним автобусом, это в восемь вечера.
• У меня уже здесь дел нету, так что давай-ка поедем вместе.

Вместо какого-то ответа Полина вдруг обняла Маргариту, крепко-крепко, и впилась ей в губы долгим жадным поцелуем.

• Прости. Если… – она не договорила, ослабляя объятия.
• Что ты! Так меня ещё никогда не целовали! – и Маргарита с жаром обняла Полину. И обе женщины вновь слились в ненасытных раскалённых поцелуях.

Целовались они пока не выдохлись. Маргарита даже приплясывала от чёса где-то в глубине вульвы. Она даже почуяла сырость между ляжками. Чем это может закончиться? Да какая разница! Рука Полины уже приподнимала на Маргарите сарафан, пробиралась к ней под подол, готовая взять её за попу. Маргарита, даже не осознавая этого, а лишь чуя внутренним чутьём, заранее задвигала попой, предвкушая, как любимая подруга станет тискать и обжимать её ягодицы.

Женщины разорвали объятия как-то одновременно. Некоторое время смотрели друг на дружку совершенно обезумевшими взглядами. Наконец просто обнялись. У Полины были ещё кой-какие дела. Очевидно, не пришло ещё время чтобы им обеим вот так разом, с ходу, и броситься словно в омут, заняться настоящей любовью прямо там, где стоишь, чуть ли не сходя с места.

От нечего делать Маргарита нарезала несколько прутьев, по “стандарту” близким к розгам, как учила её Полина. В сарае положила на козлы широкую доску, и принялась отрабатывать правильные движения при сечении. Так, чтобы прут резко “чиркал” при мгновенной протяжке и оставлял на доске заметины, а сам бы почти не ломался. Ну разве что он начинал “мочалиться” от конца, и всё дальше и дальше. За этим делом даже стала незаметнее боль.

Размочалив все прутья, Маргарита осталась более-менее довольна. Даже не вымоченные, они держались достаточно долго, при взмахах издавали громкий певучий свист, и было видно, как резко и хлёстко щёлкали они по доске, оставляя на ней хорошо заметные полоски.

Пока солнце ещё не было слишком низко, Маргарита решила позагорать. Выбрала местечко между кустами, где с другой стороны её скрывала баня, и ни откуда нельзя было что-то увидеть. Расставила там раскладушку, сняла сарафан, и блаженно улеглась на живот, полностью раздетая.

Но изнутри какое-то НЕЧТО всё время подталкивало её к деятельности. Она опять срезала несколько прутьев и стала тренировать руку на сечении.

За этим занятием её и застала неожиданно зашедшая Полина. Одобрив, что в целом получается отлично, она лишь подкорректировала, в какой момент времени какое движение какой частью руки следует начинать, и при каком резче получается оттяжка.

• Ну, значит завтра утром у меня, – она напоследок обняла Маргариту, и поцеловала – долго, жарко и смачно.

Ночью Маргарите снились какие-то и сладостные, и в то же время непонятные, сюрреальные сны. Это скорее были какие-то безумные завихрения разума, полубред, рвущиеся из глубин неосознанного обрывки желаний, недоступные осмыслению, которые невозможно ощутить физически, а тем более понять, связать в целое – настолько они были противоречивы. Иногда, полупробуждаясь, она долго смаковала момент, на котором сон закончился, и засыпала, желая увидеть нечто подобное. Женщина извивалась на животе пышущим жаром обнажённым телом, сминая простыни и зарываясь в подушки, стонала и вскрикивала, тут же на мгновение теряя сон, и опять проваливалась как в яму в эту череду отрывочных видений.

Проснувшись, Маргарита достаточно долго ворочалась и извивалась на разворошённой постели. Всё тело горело. Между ногами ощущалась липкая сырость. Сбитая простыня также сырая и липкая в некоторых местах. Как она текла во сне!

• “Хоть стели одноразовую впитывающую пелёнку!” – подумалось ей. И женщина поскорее бросилась приводить себя в порядок. Ополоснула пылающее лицо холодной водой, хорошенько подмылась, и, набросив сарафан на голое тело, почти не завтракая, со всех ног побежала к Полине – на порку.

Та явно дожидалась её. Уже была выдвинута на середину конструкция из скамеек, рядом – бак с прутьями, ещё давнишними – новые только начали размачиваться. Женщины расцеловались. Полина сказала, что, раз они уезжают, и когда там ещё вернутся, то она также хочет, чтобы её сегодня хорошенько постегали.

• Вот и проверим, как хорошо ты натренировала руку, – смеясь, добавила она.

Ещё больше обрадованная Маргарита тут же сняла навыверт сарафан, и буквально бросилась на скамейку. Улеглась на живот, поправила под собой сложенное толстое одеяло, вытянула руки вперёд. Её широкая попа, удобно выпяченная вверх, расплывшись киселём, несколько обвисала с краёв скамьи. Волосы она в спешке забыла прибрать, и они, рассыпавшись, свесились до полу. Ай, да и шут с этим!

• Ну-с, сколько сегодня желаешь, голубушка? – с улыбкой спросила её Полина, обматывая ей запястья толстенной грубой верёвкой.
• А, давай сто тридцать пять! – бесшабашно мотнула головой Маргарита. Как ей хотелось, чтобы прут в руках Полины подольше полосовал её и без того ещё болевшую попу! Получить новую, и куда более сильную боль поверх ещё не прошедшей старой, и чтобы Полина накладывала ей всё новые и новые жгучие как кипяток рубцы на не совсем поджившие прежние – сейчас виделось для Маргариты пределом кайфа.
• Ну, смотри! Пока привязываю, подумай. Попка у тебя вон как разрисована, совсем недавно ты получила крепко и немало, и сегодня хочешь полную дозу, – говоря так, Полина с силой натянула Маргариту за обвязанные верёвкой ноги, и прикрутила их к скамье.

Туго привязанная Маргарита глубоко вздохнула и расслабила мышцы ягодиц. Полина протянула прут через кулак.

• Как? Не передумала? Через пять секунд будет уже поздно что-то говорить.
• Нет. Сто тридцать пять, – и Маргарита зарылась лицом в подушку. Тело у неё вмиг взмокло от пота. Что это было, в предвкушении желанной боли от любимой или от волнения и неосознанного естественного страха перед болью, она уже понять не могла.
• Полина, одна только просьба. Разденься, а? Секи меня голой, – вдруг попросила она подругу.

В глазах Полины сверкнул озорной огонёк. Она в момент содрала с себя выгоревшее на солнце дачное платье, так же быстро с неё слетел бюстгальтер, скользнули вдоль ног и упали трусы. Стоя возле скамейки во всём обнажённом великолепии, босиком, Полина приметилась, и замахнулась розгой.

Прут прошёлся по обоим ягодицам. У Маргариты сверкнуло в глазах от резкой обжигающей боли – именно такой, о какой мечтала её душа этой ночью. Сейчас, и ещё после нескольких проходов розги, делающихся всё более хлёсткими и болезненными, она удержалась от криков. Но на шестом или седьмом нахлёсте не выдержала, и разошлась долгим поросячьим визгом. Но Полина и не сбавила темпов порки. Прут с такими ж интервалами равномерно продолжал полосовать пухлые широченные Маргаритины “подушки”. Женщина сжимала попу, юлила, качала и вздёргивала ею. Вид того, как она “играет” попой, только добавлял Полине азарта. И она с весёлым задором резко и хлёстко настёгивала по этой словно танцующей попке.

Утопая лицом в подушке и зажмурив глаза, Маргарита орала теперь безостановочно. И когда розга гуляла по попе, и когда порка ненадолго приостанавливалась если следовало взять новый прут. Вульва у неё сжималась и пульсировала, прямо-таки плясала в такт ударов лозы. В самом низу в глубине живота крутились неуловимо-приятные потоки. Она снова текла! Да ещё как! Впрочем, не менее текла и Полина, усердно стегавшая её.

• Кричи, голубушка, кричи. Пока кричишь, я вижу что ты жива и в сознании, – приговаривала Полина.

И Маргарита усердно орала – благим матом, с уже охрипшим горлом. Даже тогда, когда Полина, выдав ей все сто тридцать пять ударов, начала отвязывать её.

Уже освобождённая от верёвок, Маргарита ещё некоторое время лежала и вскрикивала, стонала и охала. Полина не торопилась. Помогла подружке подняться, сама обтёрла ей насквозь промокшие волосы между ног, проводила на свою постель, и пока та отлёживалась, сама устроилась рядышком. Трогала кончики отдельных волосков у Маргариты между бёдрами, и торчащими из разреза в середине попы. И той стало так приятно, что на время даже притупилась острая и жгучая раздирающая боль. Она в свою очередь стала гладить Полину по внутренним сторонам бёдер, несколько проникла пальцами во вмиг запульсировавшую вульву.

Дальнейшего развития их взаимные ласки опять не получили. Маргарита встала с кряхтеньем и оханьем.

• Пошли, Полина. Розги заждались. А то опять принесёт кого нелёгкая.

Полина с присущим ей изяществом вытянулась по скамье. Пока Маргарита вязала её, она, ровно и спокойно дыша, слегка улыбалась чему-то, ощущаемому внутри.

• Ну, мне тоже сто тридцать пять. Уж мне-то отставать не пристало! – весело и задорно произнесла она, видя как Маргарита вытягивает из бака розгу. Поворочала своей кругленькой попкой, устроившись поудобней, насколько позволили верёвки, и расслабилась вся.

Первый же нахлёст дал понять, что Маргарита не зря тренировалась. Поперёк верхушек ягодиц вспух яркий рубец. Узкий, но высокий, налитый кровью. Полина тонко заныла через нос и сжатые зубы. Она задёргала ягодичными мышцами, затрясла, как и Маргарита, бёдрами, заёрзала на животе. Второй такой же рубец Маргарита положила почти сторого параллельно, совсем рядом с первым. Ещё более яркий, и он получился повыше, рельефней предыдущего.

При виде так же пляшущей Полининой попочки Маргариту охватил такой же азарт. Отвлекаясь от неистового саднения и жжения на собственной попе, она резкими взмахами клала и клала такие же огненно пылающие и саднящие полосы по ягодицам подруги. Та заходилась в криках, вопила, выла и визжала. Но Маргарита, не зная жалости, старалась стегнуть порезче и посильней. И тут, нахлёстывая подругу, она также текла!

Ближе к середине порки, после пятого десятка хлёстов, она стала сечь по одной, ближней к себе, ягодице. Клала кончик прута почти в самый развал Полининой попы, с очень быстрой и сильной оттяжкой. И так, хлёст за хлёстом, сверху вниз. После пяти-семи таких проходов несколько раз стегала по обоим ягодицам, переходила на другую сторону, и всё повторялось…

Полина, зарываясь лицом в подушку, орала и верещала, не в силах сдерживаться. Иногда её крики походили на какой-то сумасшедший хохот, а иногда она заходилась долгим пронзительным визгом. Она то крутились головой по подушке, то вскидывала и мотала ею, ну точь-в-точь как Маргарита, и тогда пышный хвост её волос метался и стегался во все стороны. А Маргарита секла и секла по её жмущимся, как пляшущим, “мячикам”.

• О-о-ой как больно! Ой, больно! Ой! Ой! О-ой! Бо-о-ольно! – временами выкрикивала Полина.

Выдав подруге условленное количество розог, Маргарита стала поскорее отвязывать её. Полина лежала и вздрагивала, ягодичные мышцы у неё дёргались, и потому попа ходила ходуном.

• Да, голубушка, не зря ты тренировалась. Так здорово получается только у моей младшей дочери, да и то не всякий раз. Отлично, отлично, – тяжело дыша, похвалила Полина, и с лёгким стоном поднялась со скамейки. Прикоснулась к ягодице, и чуть не вскрикнула.

Затем женщины, оттягивая подолы чтобы ткань не касалась нахлёстанных мест, пошли в дом Маргариты. Она – отлёживаться до вечера, а Полина просто хотела побыть рядом с ней.