Антону было шестнадцать, несколько лет назад он потерял отца и теперь жил с матерью, которая поклялась ему, что больше замуж не выйдёт, и что он будет единственным мужчиной в их семье. Но с физиологией ей было договориться сложнее, поэтому через год у неё появились сразу два любовника, которые навещали её пару раз в неделю. Ещё через год мать попала под сокращение на фирме, и им пришлось разменять двушку на однокомнатную квартиру на первом этаже.

Перед приходом ухажёров мама всегда просила Антона пойти погулять. Приходили, как правило, одни и те же мужчины, и, как ни странно, с годами их количество не уменьшалось, несмотря на то что мама не была, как считал Антон, красивой и сексуальной. В свои сорок два года она выглядела скорее как очень уставшая от жизни и быстро постаревшая женщина: при росте в 155 сантиметров и весе в 45 килограммов, с маленькой, давно и полностью обвисшей грудью и почти плоской задницей.

На их балконе, который был застеклён, в одном месте шифер сильно отломился, и образовалась большая щель, которую предыдущие хозяева прикрыли фанерой. Сквозь неё Антон, когда к маме приходил ухажёр и она выгоняла его погулять, пролезал на балкон и из-за занавески, которую он предупредительно отодвинул, когда ещё был в доме, подглядывал за тем, как мужчины занимаются с его матерью.

Члены у них были небольшие, такие же, как и у Антона в его шестнадцать лет, поэтому он всегда представлял, что это его член мама берёт в рот и что это он её трахает.

Однажды после одного такого ухажёра, который после секса с мамой оделся и ушёл, когда Антон уже собирался вылезать с балкона, чтобы вернуться домой, он вдруг услышал, что в дверь позвонили, и увидел, как в их квартиру зашёл мужчина по виду кавказской внешности, под два метра ростом и очень широкий в плечах.

Этого мужчину Антон видел впервые. Когда они вошли в комнату, мужчина что-то резко говорил матери и даже почти кричал, в то время как она стояла, опустив голову, и, казалось, даже оправдывалась, но его это, видимо, злило ещё больше. Потом он резко подошёл к ней и, ухватив её за волосы, потащил к кухонному столу. Уложив её раком, спиной к себе, он закинул подол её халата ей на спину и, увидев, что на ней нет трусов, начал расстёгивать штаны. Он вытащил просто здоровенный член. Антон таких не только ни разу не видел у маминых любовников — он даже представить не мог, что такие вообще существуют. Он был намного толще, чем даже кисть маминой руки, в диаметре сантиметров семь-восемь и длиной сантиметров тридцать.

«Нет», — прошептал Антон в ужасе, осознавая, что таким членом он просто разорвёт его маленькую маму на части. Но было уже поздно.

«Нет», — уже громко в этот раз воскликнул Антон, видя, как мужик провёл головкой члена по половым губам и вставил его в мамино влагалище.

«О, Господи», — вскрикнула мама, потянувшись рукой к промежности и инстинктивно поднявшись, но мужик левой рукой прижал её лицом к столу, а правой, крепко ухватившись за её бедро, начал пытаться засадить член глубже.

«А-а-а-а!» — закричала мама. Это выглядело так, будто биту пытаются запихнуть в замочную скважину. — «Ты слишком большой! Я не могу!» Но он продолжал заталкивать член, в сравнении с которым даже её задница казалась маленькой, всё глубже и глубже. И как только ему удалось запихнуть его на треть, он перестал делать это медленно и, прижав её к столу, начал ритмично и сильно долбить её, забивая огромный член всё глубже. Крик матери перешёл в рыдание, по её лицу скатывались слёзы, капая на стол, коленки подкосились, и она как будто повисла между членом и столом, а здоровенный член продолжал долбить и уже почти полностью входил в неё, потом почти полностью выходил и снова входил без остановки.

«Ну что, нравится платить за крышу натурой, сука?» — заорал кавказец, жёстко загоняя член.

Потом вдруг вытащил свой член из её влагалища, которое теперь было похоже на здоровенную, растянутую дыру, в которую, казалось бы, можно без проблем запихнуть руку, и начал пытаться запихнуть его ей в анал.

«Нет!» — закричала мать. — «Ты меня порвёшь!» Но было поздно. Он крепко её держал и, медленно упёршись членом в её анус, пытался его запихнуть внутрь, по миллиметру проникая всё глубже.

«Я тебя умоляю, остановись», — ревела мать, но головка его члена уже почти вошла внутрь, и, видимо, он посчитал, что этого достаточно, чтобы начать долбить. Он ритмично, хотя и медленнее, чем раньше, начал трахать её в задницу под её нечеловеческие крики и уже затолкал почти треть члена, как вдруг он содрогнулся и зарычал. Вместе с ним застонала и затряслась мать, так, как будто ей делали клизму кипятком… Антон понял, что он в неё кончил.

Потом он вытащил всё ещё твёрдый член из её задницы и гордо посмотрел на две здоровенные, растянутые дырки: из одной прямо выливалась и текла по её ногам сперма.

«Ну и на прощание», — сказал кавказец и резко загнал свой член полностью снова в её влагалище.

«А…» — вскрикнула мать и потеряла сознание, распластавшись на столе.

Застёгнув штаны, кавказец молча ушёл, а Антон в ужасе наблюдал, как мать без сознания всё ещё лежит на столе. Её дыры очень медленно уменьшались в диаметре. По одной ноге матери стекала сперма, которая продолжала вытекать из ануса, а по другой потекла маленькая красная струйка крови из влагалища…

Когда ужас и ступор прошли, Антон вылез с балкона и через подъезд вошёл в квартиру, а потом, хорошо закрыв за собой дверь, — в гостиную. Мама всё ещё лежала без сознания на столе. Антон очень её любил, и ему было её жалко, но это зрелище что-то в нём изменило. Он подошёл к ней… а потом расстегнул штаны, вытащил член, который встал ещё тогда, когда он был на балконе, и сделал то, о чём мечтал уже очень давно: вошёл в её влагалище, из которого всё ещё немного текла кровь. Внутри было тепло и влажно, и слишком приятно, чтобы отказаться.

«Не надо, хватит», — пробормотала мать, не двигаясь, и ему показалось, что мышцы её влагалища слегка сжались.

Он взялся руками за её бёдра и после нескольких ритмичных движений почувствовал, что кончает внутрь. Подождав, пока оргазм прекратится и вся сперма из него выйдет, он осторожно вытащил член. Мать всё ещё была без сознания…

Антон стоял, глядя на её бледное, искажённое болью лицо, и вдруг его охватила волна тошноты и стыда. Он поспешно застегнул джинсы и отпрянул назад, как будто его ударило током. Возбуждение моментально улетучилось, сменившись леденящим ужасом от того, что он только что совершил.

«Мама…» — хрипло позвал он.

Она не отвечала. Только её грудь едва заметно поднималась и опускалась.

Антон метнулся на кухню, намочил под холодной водой полотенце и вернулся. Он осторожно начал обтирать ей лицо, шею. Потом, зажмурившись, попытался стереть сперму и кровь с её бёдер. Его руки дрожали.

«Проснись, мам, пожалуйста…»

Через несколько минут она пошевельнулась и слабо застонала. Глаза её медленно открылись, они были пустыми, стеклянными. Она уставилась в потолок, не понимая, где находится.

— Мама, — снова позвал он, и голос его сорвался.

Она медленно повернула голову. Увидела его. В её глазах сначала мелькнуло привычное, усталое безразличие, а потом — медленное осознание. Она посмотрела на его расстёгнутую ширинку, на полотенце в его руке, на свои собственные ноги. Лицо её исказилось.

— Ты… — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли и отвращения, что Антону захотелось провалиться сквозь землю.

— Я… я просто хотел помочь… — бессмысленно пробормотал он.

— Убирайся, — сказала она тихо, но очень чётко. — Убирайся из комнаты. Сейчас же.

Он отступил, споткнулся о стул и почти выбежал в коридор, закрыв за собой дверь в комнату. Он услышал, как она с трудом слезает со стола, как что-то упало, как она сдерживает рыдания.

Антон прислонился к стене и медленно сполз на пол. В ушах гудело. Он смотрел на свои руки — те самые, что только что держали её бёдра. Он чувствовал запах её тела, смешанный с запахом чужой спермы и крови. Его вырвало прямо там, в коридоре, в углу.

Позже, ночью, он услышал, как она вышла из комнаты и направилась в ванную. Вода лилась долго. Потом она вернулась и легла. В квартире стояла гробовая тишина.

На следующее утро она вела себя так, как будто ничего не произошло. Приготовила завтрак, разговаривала с ним монотонным, ровным голосом о каких-то бытовых мелочах. Только глаза её были пустыми и смотрели куда-то сквозь него.

С тех пор всё изменилось. Антон больше не подглядывал с балкона. Да и ухажёры, как ни странно, перестали приходить. Мать стала замкнутой, почти не выходила из дома, целыми днями смотрела в одну точку.

Антон же чувствовал, как стена между ними растёт с каждым днём. Он пытался заговорить, извиниться, но она отмахивалась или просто уходила в другую комнату. Он ловил на себе её взгляд — в нём уже не было ни злости, ни отвращения. Только усталая, бездонная пустота.

Он понимал, что сломал что-то очень важное. Не только в ней, но и в себе. Ту невидимую границу, которая отделяла сына от мужчины, любовь от похоти, сострадание от насилия. И теперь ему предстояло жить с этим знанием. С тем, что в один вечер он из наблюдателя превратился в соучастника. И что прощения за это, вероятно, не будет. Ни от неё. Ни от себя самого.

Он часто просыпался ночью от одного и того же кошмара: огромная, тёмная щель в балконной стене, сквозь которую он видит её лицо, полное страдания. И своё собственное отражение в стекле — с горящими, жадными глазами.

И он знал, что эта щель теперь была не в шифере на балконе. Она была в нём самом. И через неё навсегда утекло что-то невосполнимое.