Мои руки были связаны за спиной так туго, что пальцы уже немели и превратились в чужие, бесполезные придатки. Верёвки врезались в запястья, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось у меня перед глазами. Меня привязали к этому же стальному креслу, чуть сбоку, чтобы я видел всё. Чтобы я видел каждую деталь этого кошмара.

Настя. Моя Настя. Моя нежная, тоненькая, как тростник, девочка, которая пугалась пауков и плакала над грустными фильмами. Она лежала на этом кресле-инструменте, и я видел, как дрожит её кожа под холодным светом. Её запястья, такие тонкие, что казались, вот-вот сломаются, были стянуты за спиной. А ноги… эти суки растянули её ноги и пристегнули к ножкам, открыв то, что принадлежало только мне.

И эта машина. Эта огромная, блестящая, гудящая тварь с её массивным силиконовым членом, который сейчас медленно, методично, входил в неё. Я видел, как её тело напряглось, как расступились её половые губы и приняли эту вещь. Я видел, как блестят её соки на чёрном силиконе. И я знал, что это моя вина. Только моя.

Я смотрел на её лицо. Голова запрокинута, рот приоткрыт в беззвучном крике. На нём было всё сразу — и боль, и унижение, и… да, я видел это, хоть и хотел ослепнуть — и острое, животное удовольствие. И от этого хотелось кричать, рвать верёвки, биться головой о спинку кресла. Потому что это я довёл её до этого состояния. Я виноват, что сейчас она лежит здесь, раздетая, привязанная, и её ест машина, пока её муж смотрит.

Я мысленно молился, чтобы она потеряла сознание. Чтобы просто отключилась и не чувствовала ничего. Но она не отключалась. Её тело отвечало на каждое движение этого механизма. Я видел, как краснеет её кожа, как капли пота стекают между грудями. Я видел, как напрягаются мышцы живота, когда железный член входит глубже.

Красная лампочка камеры горела, как дьявольский глаз, и я знал, что это не просто наказание. Это шоу. Нас обоих используют для какого-то их извращённого спектакля. И это было невыносимо. Не столько то, что они это делают, а то, что они заставляют меня смотреть.

Она кончила. Я увидел это. Как всё её тело выгнулось дугой, как по нему прошла судорога, как лицо исказилось в гримасе, которую я никогда не видел и не хотел видеть. Она издала тихий, сдавленный хрип, и её тело обмякло. Машина продолжала свою работу, безразличная к её оргазму, к её страданиям.

В этот момент я возненавидел её. Да, простите, но я возненавидел её за то, что она смогла почувствовать удовольствие в этой ситуации. За то, что её тело предало нас обоих, отреагировав на это насилие кайфом. И тут же возненавидел себя ещё сильнее за эту мысль. За то, что я — такой же ублюдок, как и они. Потому что в моём собственном презрении к ней было что-то грязное, возбуждающее.

И тогда я понял. Это и было настоящее наказание. Не то, что они делают с ней. А то, что они делают со мной. Они ломают не только её тело, но и мою душу. Они превращают мою любовь, мою ревность, моё сочувствие в грязную, извращённую похоть. И я сидел здесь, связанный, и смотрел, как они насилуют мою жену, и чувствовал, как мой собственный член твердеет от этого зрелища. И это было хуже смерти. Это был ад.